(мир иной реальности — черновик романа, который Есения писала по ночам, чтобы не думать о собственной жизни)

В Большом зале клана Луневых стояла тишина, способная дробить кости.

Я, Аглая Родионовна Ястребова, стояла у алтаря в одолженном чужими руками платье и слушала, как решают мою судьбу — в который раз.

Ираида Тимофеевна Лунева, Вдовствующая Луна рода, поднялась медленно, но зал замер быстрее, чем от команды. Она не была обычной старухой — она была живой памятью каждого договора, каждого долга, каждой пролитой крови в истории клана.

— Клан Ястребовых нарушил обещание, — произнесла она, и её голос падал на плечи присутствующих, как снег на голые ветви. — Богдан Лунев отказался от невесты у самого алтаря. Честь моего внука была растоптана на глазах у трёх кланов. Кто-то должен ответить.

Взгляды всего зала обратились ко мне — будто я была виновата в трусости мужчины, которого едва знала.

— Пусть встанут неженатые мужчины рода, — велела Ираида.

Поднялись двое. Тимур Лунев — плечи как у медведя, взгляд, в котором не было и капли жалости; он был лучшим другом сбежавшего Богдана и, судя по всему, винил в случившемся меня. И Лев Лунев — младший, тонкий, дрожащий, не поднимающий глаз от каменного пола.

Регина Лунева, мать Тимура, вскочила прежде, чем я успела произнести хоть слово.

— Вы не отдадите моего сына этой… отвергнутой! — выкрикнула она, и в голосе её звенела чистая ненависть. — Он не будет расплачиваться за трусость чужого жениха!

Аура Ираиды обрушилась на зал одним движением — несколько младших волков рухнули на колени, не выдержав давления.

— Это твой племянник опозорил нас, Регина, — отчеканила она. — Ещё слово — и ты ответишь не только передо мной.

Регина осеклась и медленно опустилась на своё место, бледная как полотно.

Ираида вновь повернулась ко мне, указывая на двух мужчин, будто раскладывая товар на прилавке. Ярость или трусость. Между двух зол мне предлагали выбрать меньшее — но с меня хватило быть выбором для чужих решений.

Я вспомнила пункт древнего договора, который сама читала три ночи подряд при свече, готовясь именно к этому дню.

— Я отказываюсь от обоих, — произнесла я, и голос мой, к моему собственному удивлению, не дрогнул.

По залу пронёсся вздох. Регина побледнела ещё сильнее, а с лица Ираиды впервые за вечер сошла маска невозмутимости.

— Договор гласит, что честь должна быть восстановлена сыном рода Альфы, — продолжила я, поднимая руку и указывая мимо алтаря, в самую глубокую тень первого ряда. — Он не обязан быть одним из названных. Он обязан быть достойным.

Я указала на человека, о котором в зале говорили только шёпотом.

— Я выбираю Ярослава Тимуровича Лунева.

Тишина стала абсолютной. Король Ликанов, повелитель земель от гор до северного моря, наконец пошевелился в тени, где сидел все эти месяцы, не появляясь на глазах у своего клана.

Он поднял голову. Наши взгляды встретились впервые.

Пол под моими ногами дрогнул от низкого, почти неслышного рокота — не угрозы. Чего-то более древнего и более опасного.

В глубине его тёмных глаз мелькнуло кольцо чистого золота.

Артём Сергеевич Лебедев проследил за взглядом своего начальника и нахмурился.

— Появление этой женщины в архиве в тот же вечер, когда пропали данные по сделке с Соловьёвыми, — слишком удобное совпадение, Ростислав Игоревич. Будьте осторожны.

— Узнай о ней всё, — коротко ответил Ростислав, не отрывая взгляда от коридора клиники, где на банкетке сидела Есения — неподвижная, будто из неё вынули весь стержень.

Артём кивнул и исчез так же тихо, как появился.

Вернулся он через час, когда Есения уже стояла у окна, глядя в темноту за стеклом невидящим взглядом.

— Есения Дмитриевна Вершинина. Старшая дочь Дмитрия Вершинина, формально отстранена от семейного траста в прошлом году в пользу сводной сестры. Мать — Людмила Николаевна, скончалась сегодня в клинике на Лиственной. Официальная причина — осложнения на фоне резко прерванного курса лечения.

Ростислав молчал, обдумывая услышанное. Совпадение с папкой, которую он у неё видел, больше не казалось совпадением.

— Она искала опекунское соглашение, — сказал он скорее себе, чем Артёму. — Не крала данные. Пыталась спасти мать.

— Похоже на то, — Артём помедлил. — Но семья Соловьёвых сейчас как раз ведёт переговоры о слиянии с трастом Вершининых. Не хочу говорить лишнего, но время всей этой истории — смерть матери, отстранение дочери, помолвка с Соловьёвым — складывается слишком аккуратно.

Ростислав ничего не ответил. Он подошёл к Есении.

— Соболезную, — произнёс он, и, к собственному удивлению, в голосе не было привычной холодной вежливости — было что-то настоящее.

Она подняла на него глаза, покрасневшие, но сухие. Слёзы, видимо, кончились ещё в коридоре.

— Спасибо, что привезли меня сюда. Дальше я справлюсь сама.

— Не думаю. — Он протянул ей визитку. — У вас украли мать, украли права на наследство и, судя по тому, что рассказал мой помощник, скоро попытаются украсть и то немногое, что осталось. Мне нужен человек, знающий изнутри структуру треста Вершининых, чтобы остановить слияние, которое разорит половину моих партнёров. Вам нужна защита и доступ к архивам, которого у вас больше нет. Полагаю, у нас есть общий интерес.

Есения долго смотрела на визитку, не беря её.

— Вы предлагаете сделку в день смерти моей матери?

— Я предлагаю сделку, потому что завтра будет уже поздно. Соловьёвы умеют действовать быстро, когда чуют слабину.

Она забрала визитку — не потому, что доверяла ему, а потому, что у неё действительно не осталось иного выбора.

---

Через два дня она сидела в его кабинете, на другой стороне стеклянного стола, а перед ней лежал документ, отпечатанный убористым шрифтом.

— Брачный договор, — Ростислав откинулся в кресле. — Фиктивный, сроком на один год. Формально мы становимся семьёй — это даёт мне право участвовать в собраниях треста Вершининых как ваш представитель, а вам — защиту моего имени и юристов, пока мы не разберёмся, кто и зачем подделал подпись под опекунским соглашением.

— И что вы получаете взамен, кроме доступа к трасту? — спросила Есения, не притрагиваясь к бумагам.

— Возможность остановить слияние, которое обрушит рынок минимум трём компаниям, включая мою. — Он помолчал. — И, честно говоря, любопытство. Мне интересно, чем закончится история женщины, которая вошла в мою гостиную с чужой папкой и не испугалась, когда я обвинил её в шпионаже.

Она сдержанно усмехнулась — впервые за два дня.

— Условия?

— Три, — он поднял три пальца. — Первое: договор действует ровно год, не больше. Второе: пока он действует, вы не раскрываете, что фактически являетесь наследницей Вершининых — ни родне, ни прессе, ни Соловьёвым. Для всех вы просто моя жена. Так безопаснее для нас обоих, пока мы не найдём, кто отдал приказ отменить лечение вашей матери.

— А третье?

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось для деловой беседы.

— Третье: что бы ни случилось между нами за этот год — это останется деловым соглашением. Ни я, ни вы не вправе требовать друг от друга большего.

Есения взяла ручку.

— Меня это устраивает, господин Громов.

Она поставила подпись, ровную и твёрдую — впервые за несколько дней её рука не дрожала.

Особняк Громовых встретил Есению холодным светом люстр и ещё более холодным взглядом экономки, окинувшей её с ног до головы, будто оценивая, во сколько обошлась эта «покупка». Есения выдержала этот взгляд, хотя внутри всё сжималось от чувства, будто она вошла в чужой дом без права здесь находиться.

— Ваши вещи уже перенесли в восточное крыло, — сухо сообщила женщина и удалилась, не дожидаясь благодарности.

Есения осталась одна посреди холла, разглядывая портреты предков Ростислава, каждый из которых, казалось, смотрел на неё с одинаковым немым осуждением.

— Привыкайте, — Ростислав спустился по лестнице, на ходу застёгивая манжеты. — Через час пресс-конференция. Соловьёвы уже выпустили заявление о «трагических семейных обстоятельствах» — они спешат подать себя жертвами раньше, чем это сделаем мы.

— Вы хотите, чтобы я вышла к журналистам? — спросила она, чувствуя, как к горлу подступает тревога.

— Я хочу, чтобы вы стояли рядом и молчали. Этого достаточно, чтобы разрушить их версию событий.

Пресс-конференция прошла именно так, как он и обещал: вспышки камер, вежливые полуулыбки, ни одного лишнего слова с её стороны. Есения стояла рядом с Ростиславом, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов, и старалась дышать ровно, вспоминая его короткое напутствие: «Просто молчите. Ваше молчание красноречивее любых оправданий».

Когда они уже садились в машину, она заметила в толпе Алину — та стояла поодаль, у самой кромки оцепления, и их взгляды на миг встретились сквозь стекло опускающейся двери.

В этом взгляде не было привычного торжества. Было что-то похожее на растерянность, почти вину, спрятанную за тщательно наложенным макияжем.

— Ваша сестра смотрит на вас так, будто сама не понимает, зачем всё это затеяла, — заметил Ростислав, наблюдая за дорогой.

— Она умеет притворяться, — коротко ответила Есения, отворачиваясь к окну, хотя внутри уже зародилось сомнение, которое она пока не готова была признать вслух.

Но всю дорогу домой она не могла забыть это выражение лица — то самое, каким Алина смотрела на неё много лет назад.