Зал сиял хрусталём и золотом — благотворительный аукцион семьи Соловьёвых собрал весь деловой Олдинск под одной крышей. Есения Дмитриевна Вершинина стояла у бокового входа, прижимая к груди тонкую синюю папку, и чувствовала, как колотится сердце где-то в горле.

Ей нужно было всего пять минут. Пять минут, чтобы найти в архиве заднего офиса подлинник опекунского соглашения — бумагу, которую, как она подозревала, подделали, пока её мать, Людмила Николаевна, вторую неделю лежала в частной клинике, не приходя в сознание до конца.

— Пропуск, — охранник у бокового коридора вытянул руку.

— Я по личному делу к организаторам, — начала Есения, но договорить не успела: подошедшая распорядительница, не разобравшись, торопливо перебила:

— А, вы из сопровождения к господину Громову? Он ждёт в малой гостиной, третья дверь. Опаздываете.

Прежде чем Есения успела возразить, её уже вели по коридору. Она решила не спорить — малая гостиная была ближе к архиву, чем главный зал. Сойдёт как предлог.

Дверь закрылась за её спиной с мягким щелчком.

Мужчина у окна не обернулся сразу. Высокий, в идеально сидящем костюме, с бокалом виски, который он не пил, а просто держал, будто это давало рукам занятие.

— Вы на четверть часа раньше, — произнёс он, не поворачиваясь. — Обычно люди моего отца присылают вовремя, но не вас.

— Вы меня с кем-то путаете, — сказала Есения.

Тогда он обернулся. Ростислав Игоревич Громов смотрел на неё с прищуром человека, который весь вечер ждал удара и теперь пытается понять, с какой стороны он придёт.

— Синяя папка, — он кивнул на её руки. — Обычно так noсят документы люди из отдела Соловьёвых. Или это совпадение?

Есения похолодела. Она невольно прижала папку крепче.

— Это личные бумаги. Не имеющие отношения к вашим делам.

— Вот как. — Он подошёл ближе, слишком близко, оценивающе. — Сегодня вечером у меня украли данные о готовящейся сделке. Странно, что именно сейчас в моей гостиной появляется незнакомая женщина с папкой документов, которую прячет, стоит мне на неё посмотреть.

— Вы обвиняете меня в промышленном шпионаже? — голос Есении дрогнул от возмущения, но она не отступила ни на шаг. Три года борьбы за то, чтобы её не считали пустым местом в собственной семье, научили её не пятиться.

— Пока нет. — Ростислав протянул руку. — Но я бы хотел взглянуть.

— Нет.

Повисла пауза, тяжёлая и звенящая. За дверью приглушённо играл струнный квартет.

— Тогда, — медленно произнёс он, — у нас патовая ситуация. Вы не уйдёте, пока я не узнаю, кто вы. Я не отпущу вас, пока не пойму, работаете вы на моих конкурентов или нет.

Есения раскрыла папку — не полностью, лишь настолько, чтобы показать верхний лист.

— Опекунское соглашение. Моей матери. Кто-то подделал её подпись, пока она без сознания в клинике на Лиственной. Я пыталась найти оригинал в архиве этого здания, потому что моя семья арендует здесь офис поверенного. Ваша распорядительница перепутала меня с кем-то из сопровождения. Вот и всё моё «шпионство», господин…

— Громов, — подсказал он, впервые за вечер с интересом, не имеющим отношения к делам компании. — Ростислав Громов.

Она узнала фамилию — кто в Олдинске её не знал.

— Есения Вершинина, — сказала она сухо и закрыла папку.

Он смотрел на неё ещё секунду дольше, чем требовалось.

— Архив поверенных этажом ниже. Идёмте, я вас провожу — раз уж вы всё равно испортили мне вечер.

---

Спустившись, они молчали большую часть пути. Есения искала нужную папку среди стеллажей, а Ростислав, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за ней с непонятным вниманием — так смотрят на головоломку, у которой не сходятся края.

Телефон Есении зазвонил, когда она наконец нашла нужную полку.

— Вершинина? Клиника на Лиственной. Пожалуйста, приезжайте немедленно.

Голос дежурного врача был ровным, отработанным — тем самым тоном, которым сообщают дурные новости, стараясь не сорваться.

Папка выскользнула у неё из рук.

Ростислав поймал её раньше, чем она упала на пол.

— Что случилось?

— Моя мать, — только и смогла произнести Есения.

Он не задал больше вопросов. Просто взял её под локоть и повёл к чёрному выходу, туда, где ждала его машина.

---

В клинике их встретил тот же ровный голос — уже вживую.

— Состояние вашей матери резко ухудшилось за последние сутки. Мы полагаем, что кто-то отменил назначенное лечение через систему опекунского доступа. Формально это было сделано с санкции опекуна.

— У меня нет опекунских прав, — сказала Есения. — Их отобрали у меня в прошлом году.

Врач бросил на неё быстрый, извиняющийся взгляд и протянул планшет с записью в системе.

Подпись под отменой лечения принадлежала Алине Дмитриевне Вершининой.

Есения долго смотрела на экран, не в силах произнести ни слова. Алина — её сводная сестра, с которой они когда-то делили одну комнату и шептались до утра, прежде чем всё изменилось.

За её спиной раздались шаги — уверенные, знакомые до тошноты.

— Плачешь на публику? — Игорь Русланович Соловьёв, её бывший жених, стоял в дверях, держа за руку Алину. — Мило. Особенно если учесть, что мы просто ускорили неизбежное. У твоей матери давно не было шансов.

— Вы отменили её лечение, — голос Есении был тих, но в нём звенел металл. — Зачем?

Алина шагнула вперёд, и на миг в её глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение — тут же спрятанное за привычной холодной улыбкой.

— Затем, что пока она жива на бумаге, семейный траст заморожен. А я устала ждать, Ася.

Никто не называл её так уже три года.

— Ты же… — Есения не могла подобрать слов. — Мы же были сёстрами.

— Были, — коротко ответила Алина и отвела взгляд первой.

Именно в этот момент из палаты вышла медсестра.

— Мне жаль. Мы сделали всё возможное.

Пол под ногами Есении качнулся. Она не помнила, как оказалась сидящей на банкетке в коридоре — помнила только руку Ростислава на своём плече, единственную твёрдую точку в комнате, вращающейся слишком быстро.

(мир иной реальности — черновик романа, который Есения писала по ночам, чтобы не думать о собственной жизни)

В Большом зале клана Луневых стояла тишина, способная дробить кости.

Я, Аглая Родионовна Ястребова, стояла у алтаря в одолженном чужими руками платье и слушала, как решают мою судьбу — в который раз.

Ираида Тимофеевна Лунева, Вдовствующая Луна рода, поднялась медленно, но зал замер быстрее, чем от команды. Она не была обычной старухой — она была живой памятью каждого договора, каждого долга, каждой пролитой крови в истории клана.

— Клан Ястребовых нарушил обещание, — произнесла она, и её голос падал на плечи присутствующих, как снег на голые ветви. — Богдан Лунев отказался от невесты у самого алтаря. Честь моего внука была растоптана на глазах у трёх кланов. Кто-то должен ответить.

Взгляды всего зала обратились ко мне — будто я была виновата в трусости мужчины, которого едва знала.

— Пусть встанут неженатые мужчины рода, — велела Ираида.

Поднялись двое. Тимур Лунев — плечи как у медведя, взгляд, в котором не было и капли жалости; он был лучшим другом сбежавшего Богдана и, судя по всему, винил в случившемся меня. И Лев Лунев — младший, тонкий, дрожащий, не поднимающий глаз от каменного пола.

Регина Лунева, мать Тимура, вскочила прежде, чем я успела произнести хоть слово.

— Вы не отдадите моего сына этой… отвергнутой! — выкрикнула она, и в голосе её звенела чистая ненависть. — Он не будет расплачиваться за трусость чужого жениха!

Аура Ираиды обрушилась на зал одним движением — несколько младших волков рухнули на колени, не выдержав давления.

— Это твой племянник опозорил нас, Регина, — отчеканила она. — Ещё слово — и ты ответишь не только передо мной.

Регина осеклась и медленно опустилась на своё место, бледная как полотно.

Ираида вновь повернулась ко мне, указывая на двух мужчин, будто раскладывая товар на прилавке. Ярость или трусость. Между двух зол мне предлагали выбрать меньшее — но с меня хватило быть выбором для чужих решений.

Я вспомнила пункт древнего договора, который сама читала три ночи подряд при свече, готовясь именно к этому дню.

— Я отказываюсь от обоих, — произнесла я, и голос мой, к моему собственному удивлению, не дрогнул.

По залу пронёсся вздох. Регина побледнела ещё сильнее, а с лица Ираиды впервые за вечер сошла маска невозмутимости.

— Договор гласит, что честь должна быть восстановлена сыном рода Альфы, — продолжила я, поднимая руку и указывая мимо алтаря, в самую глубокую тень первого ряда. — Он не обязан быть одним из названных. Он обязан быть достойным.

Я указала на человека, о котором в зале говорили только шёпотом.

— Я выбираю Ярослава Тимуровича Лунева.

Тишина стала абсолютной. Король Ликанов, повелитель земель от гор до северного моря, наконец пошевелился в тени, где сидел все эти месяцы, не появляясь на глазах у своего клана.

Он поднял голову. Наши взгляды встретились впервые.

Пол под моими ногами дрогнул от низкого, почти неслышного рокота — не угрозы. Чего-то более древнего и более опасного.

В глубине его тёмных глаз мелькнуло кольцо чистого золота.

Артём Сергеевич Лебедев проследил за взглядом своего начальника и нахмурился.

— Появление этой женщины в архиве в тот же вечер, когда пропали данные по сделке с Соловьёвыми, — слишком удобное совпадение, Ростислав Игоревич. Будьте осторожны.

— Узнай о ней всё, — коротко ответил Ростислав, не отрывая взгляда от коридора клиники, где на банкетке сидела Есения — неподвижная, будто из неё вынули весь стержень.

Артём кивнул и исчез так же тихо, как появился.

Вернулся он через час, когда Есения уже стояла у окна, глядя в темноту за стеклом невидящим взглядом.

— Есения Дмитриевна Вершинина. Старшая дочь Дмитрия Вершинина, формально отстранена от семейного траста в прошлом году в пользу сводной сестры. Мать — Людмила Николаевна, скончалась сегодня в клинике на Лиственной. Официальная причина — осложнения на фоне резко прерванного курса лечения.

Ростислав молчал, обдумывая услышанное. Совпадение с папкой, которую он у неё видел, больше не казалось совпадением.

— Она искала опекунское соглашение, — сказал он скорее себе, чем Артёму. — Не крала данные. Пыталась спасти мать.

— Похоже на то, — Артём помедлил. — Но семья Соловьёвых сейчас как раз ведёт переговоры о слиянии с трастом Вершининых. Не хочу говорить лишнего, но время всей этой истории — смерть матери, отстранение дочери, помолвка с Соловьёвым — складывается слишком аккуратно.

Ростислав ничего не ответил. Он подошёл к Есении.

— Соболезную, — произнёс он, и, к собственному удивлению, в голосе не было привычной холодной вежливости — было что-то настоящее.

Она подняла на него глаза, покрасневшие, но сухие. Слёзы, видимо, кончились ещё в коридоре.

— Спасибо, что привезли меня сюда. Дальше я справлюсь сама.

— Не думаю. — Он протянул ей визитку. — У вас украли мать, украли права на наследство и, судя по тому, что рассказал мой помощник, скоро попытаются украсть и то немногое, что осталось. Мне нужен человек, знающий изнутри структуру треста Вершининых, чтобы остановить слияние, которое разорит половину моих партнёров. Вам нужна защита и доступ к архивам, которого у вас больше нет. Полагаю, у нас есть общий интерес.

Есения долго смотрела на визитку, не беря её.

— Вы предлагаете сделку в день смерти моей матери?

— Я предлагаю сделку, потому что завтра будет уже поздно. Соловьёвы умеют действовать быстро, когда чуют слабину.

Она забрала визитку — не потому, что доверяла ему, а потому, что у неё действительно не осталось иного выбора.

---

Через два дня она сидела в его кабинете, на другой стороне стеклянного стола, а перед ней лежал документ, отпечатанный убористым шрифтом.

— Брачный договор, — Ростислав откинулся в кресле. — Фиктивный, сроком на один год. Формально мы становимся семьёй — это даёт мне право участвовать в собраниях треста Вершининых как ваш представитель, а вам — защиту моего имени и юристов, пока мы не разберёмся, кто и зачем подделал подпись под опекунским соглашением.

— И что вы получаете взамен, кроме доступа к трасту? — спросила Есения, не притрагиваясь к бумагам.

— Возможность остановить слияние, которое обрушит рынок минимум трём компаниям, включая мою. — Он помолчал. — И, честно говоря, любопытство. Мне интересно, чем закончится история женщины, которая вошла в мою гостиную с чужой папкой и не испугалась, когда я обвинил её в шпионаже.

Она сдержанно усмехнулась — впервые за два дня.

— Условия?

— Три, — он поднял три пальца. — Первое: договор действует ровно год, не больше. Второе: пока он действует, вы не раскрываете, что фактически являетесь наследницей Вершининых — ни родне, ни прессе, ни Соловьёвым. Для всех вы просто моя жена. Так безопаснее для нас обоих, пока мы не найдём, кто отдал приказ отменить лечение вашей матери.

— А третье?

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось для деловой беседы.

— Третье: что бы ни случилось между нами за этот год — это останется деловым соглашением. Ни я, ни вы не вправе требовать друг от друга большего.

Есения взяла ручку.

— Меня это устраивает, господин Громов.

Она поставила подпись, ровную и твёрдую — впервые за несколько дней её рука не дрожала.