Кристина Олеговна Волкова узнала о существовании часов случайно — подслушав разговор Есении с подругой по телефону — и уже через день сидела в кабинете Аркадия Матвеевича Ростоцкого, отца человека в маске, предлагая сделку, о которой сама Есения не подозревала.

«У меня есть информация о местонахождении дочери вашего бывшего партнёра, — произнесла Кристина, стараясь звучать уверенно. — Взамен я прошу рассмотреть меня как невесту для вашего сына».

Аркадий Матвеевич смерил её долгим взглядом. «Насколько мне известно, у моего партнёра была только одна дочь. И, судя по всему, вы знаете, где она находится, потому что она — ваша родственница».

Кристина не ожидала, что он так быстро всё поймёт, но отступать было поздно. «Она моя двоюродная сестра. Мы вырастили её. Она ничего не знает о своей матери».

«Замечательно, — сухо ответил Аркадий Матвеевич. — Значит, вы предлагаете мне продать родную кровь ради выгодного брака».

Кристина покраснела, но промолчала.

Разговор этот, впрочем, слышал не только Аркадий Матвеевич. За приоткрытой дверью стоял Тимофей — он давно взял в привычку появляться в кабинете отца незамеченным.

Когда Кристина ушла, он вошёл в комнату.

«Ты уже встречался с ней, — не спросил, а констатировал отец, разгадав по его лицу. — На аукционе».

«Я хочу, чтобы контракт заключили со мной, — сказал Тимофей. — Не с ней, — он кивнул в сторону двери, за которой скрылась Кристина, — а с Есенией. Официально это будет выглядеть как брак по договорённости семей. На деле я хочу, чтобы она оказалась под моей защитой, пока мы не выясним, что случилось с её матерью — и кто на самом деле стоит за тем давним пожаром».

Отец нахмурился: «Ты думаешь, это связано?»

«Часы, — коротко ответил Тимофей. — Партнёр, который бесследно исчез сразу после того, как сгорела западная резиденция. Совпадений слишком много».

Несколько дней спустя Есения получила официальное приглашение в дом Ростоцких — без объяснений, без предупреждения. Дверь ей открыла экономка и проводила прямо в кабинет, где её ждали Тимофей и его отец.

«Мы бы хотели предложить вам брак, — произнёс Аркадий Матвеевич без предисловий. — Взамен вы получите ответы на вопросы о вашей матери, которых, подозреваю, вам сильно не хватает».

Есения замерла. «Откуда вы знаете о моей матери?»

Тимофей заговорил первым, прежде чем отец успел ответить: «Потому что она когда-то была партнёром этой семьи. И потому что кто-то приложил немало усилий, чтобы это скрыть».

Есения переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вся её жизнь строилась на версии, что мать однажды просто сломалась и ушла. Теперь эта версия трещала по швам.

«Если я соглашусь, — медленно произнесла она, — что я получу?»

«Правду, — ответил Тимофей. — И защиту, пока мы её ищем».

Есения долго молчала, взвешивая каждое слово. Затем кивнула: «Хорошо. Я согласна».

Церемония была скромной — по настоянию Тимофея, никакой публичности, никаких лишних глаз. В узком зале собрались только самые близкие: Аркадий Матвеевич, немногочисленная прислуга и, к удивлению Есении, Олег Петрович и Наталья Викторовна, которых пригласили формальности ради.

Есения стояла у окна, разглаживая складки простого светлого платья, когда к ней подошёл Тимофей — уже в маске, скрывающей шрамы, о происхождении которых она пока ничего не знала.

«Вы можете передумать», — тихо сказал он, останавливаясь рядом.

Она покачала головой: «Я хочу знать правду о матери больше, чем боюсь неизвестности с вами».

Что-то дрогнуло в его взгляде — единственном, что было видно из-под маски. «Честный ответ. Ценю это».

Церемония прошла быстро и сдержанно. Когда пришло время обменяться кольцами, Есения заметила, как чуть подрагивают его пальцы — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: спокойствие Тимофея было не менее наигранным, чем её собственное.

После церемонии, во время скромного приёма, к ним подошёл Глеб Аркадьевич — сводный брат Тимофея, с бокалом в руке и кривой усмешкой на лице.

«Поздравляю, братец, — произнёс он, растягивая слова. — Никогда не думал, что доживу до дня, когда ты женишься. Особенно на девушке без гроша за душой».

Тимофей никак не отреагировал, будто не услышал ни слова. Это молчание, казалось, раздражало Глеба сильнее любого ответа.

«Кстати, — Глеб повернулся к Есении, понизив голос до фальшиво доверительного тона, — вы ведь знаете, что случилось с его лицом? Говорят, пожар в резиденции устроил кто-то из своих. Забавно, что до сих пор не нашли виновного, правда?»

Есения похолодела, но заставила себя посмотреть ему прямо в глаза: «Забавнее то, что вы так хорошо осведомлены о деталях расследования, которое официально считается незавершённым».

Улыбка сползла с лица Глеба.

Тимофей едва заметно повернул голову в её сторону — и Есения могла поклясться, что за маской промелькнуло что-то похожее на уважение.

«Ты всегда была остра на язык, — процедил Глеб, — только смотри, чтобы это не стоило тебе слишком дорого».

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив в воздухе неприятный осадок.

Тимофей проводил его взглядом, затем тихо произнёс, обращаясь скорее к себе, чем к Есении: «Он знает больше, чем должен».

«О пожаре?» — спросила она.

«О многом», — коротко ответил он.

Есения посмотрела на его профиль, наполовину скрытый маской, и впервые подумала, что этот брак, каким бы вынужденным он ни был, свёл её не просто с чужим человеком — а с кем-то, чьи раны, видимые и невидимые, странным образом перекликались с её собственными.

«Тогда нам придётся выяснить, что именно, — сказала она. — Вместе».

Тимофей повернулся к ней, и в его единственном открытом глазу впервые за весь вечер мелькнуло что-то похожее на облегчение.

Первые недели совместной жизни в доме Ростоцких прошли для Есении в состоянии, которое она про себя называла «вежливой невесомостью» — она будто плыла сквозь распорядок чужого дома, не касаясь дна, не понимая толком, к чему прикрепиться. Комнаты были огромными, потолки — слишком высокими, а тишина за стенами — слишком плотной по сравнению с тем шумным, вечно наполненным чужими попрёками домом, в котором она выросла.

Дом Ростоцких оказался устроен как крепость, и с каждым днём Есения убеждалась в этом всё больше. Каждая дверь, кроме тех, что вели в общие комнаты, была заперта — не демонстративно, а как-то буднично, будто заведённый порядок, о котором никто уже не задумывался. Слуги двигались по коридорам почти бесшумно, а стоило Есении приблизиться к любой группе из двух-трёх человек, тихо переговаривающихся между собой, разговор обрывался на полуслове, и на неё смотрели вежливо, но с той настороженностью, с какой смотрят на нового, ещё не проверенного временем человека.

Она понимала эту настороженность — в конце концов, она сама была для этого дома чужой, женщиной, появившейся из ниоткуда и вышедшей замуж за наследника при обстоятельствах, о которых, разумеется, ходили десятки версий среди прислуги. Но легче от этого понимания не становилось.

Однажды вечером, блуждая по крылу дома, которое ещё не успела толком изучить, она наткнулась на приоткрытую дверь библиотеки — огромной комнаты с высокими стеллажами, пахнущей старой бумагой и воском. За массивным письменным столом, заваленным папками, сидела пожилая женщина в тёмном форменном платье — экономка, которую Есения уже видела несколько раз мельком, но с которой ни разу толком не разговаривала.

«Простите, я не хотела мешать», — сказала Есения, останавливаясь на пороге.

Женщина подняла голову — острое, внимательное лицо, седые волосы, собранные в аккуратный узел. «Вы не мешаете, Есения Дмитриевна. Заходите, если хотите. Меня зовут Вера Игнатьевна, я веду хозяйство в этом доме уже больше двадцати лет».

Есения вошла и присела в кресло напротив стола, чувствуя странное облегчение оттого, что кто-то наконец обратился к ней без той формальной, дистанцированной вежливости, которая преследовала её здесь с первого дня.

«Двадцать лет — это долго, — заметила она, оглядывая полки, забитые томами в кожаных переплётах и папками с деловыми бумагами вперемешку. — Вы, наверное, знаете этот дом лучше, чем сама семья».

Вера Игнатьевна усмехнулась одними уголками губ. «Иногда мне так кажется, да. Я помню ещё Тимофея Аркадьевича мальчиком. До пожара».

При этих словах что-то внутри Есении насторожилось — не страх, скорее острое, почти болезненное любопытство, которое она давно научилась скрывать под маской спокойствия. Она наклонилась вперёд, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая, насколько важен для неё этот вопрос.

«Каким он был? — спросила она тихо. — До того, как всё случилось?»

Экономка отложила бумаги, которые перебирала, и на мгновение её взгляд стал далёким, будто она смотрела не на собеседницу, а сквозь годы, в прошлое.

«Открытым, — сказала она наконец. — Совсем не таким, каким вы его видите сейчас. Смеялся громко — так громко, что было слышно с другого конца дома. Бегал по саду босиком, хотя мать его — покойная, настоящая его мать, не Алла Николаевна — вечно ругала его за это, говорила, что он простудится. Он не боялся ничего. Взбирался на самые высокие деревья, спорил с отцом, когда считал, что тот неправ, хотя мало кто в этом доме осмеливался спорить с Аркадием Матвеевичем».

Есения слушала, затаив дыхание, пытаясь совместить в голове образ смеющегося мальчика, бегающего босиком по саду, с тем сдержанным, застёгнутым на все пуговицы мужчиной в маске, каким она узнала Тимофея.

«А потом?» — тихо спросила она.

Вера Игнатьевна помолчала — на этот раз пауза была куда длиннее, и Есения почувствовала, что задела что-то, о чём экономка предпочла бы не говорить. «А потом всё изменилось в одну ночь, — произнесла она наконец, понижая голос, будто опасаясь, что их могут подслушать даже здесь, в пустой библиотеке. — Не мне об этом рассказывать, Есения Дмитриевна. Спросите у него самого, если наберётесь смелости. Это его история, не моя».

Есения кивнула, понимая, что настаивать бессмысленно — да и, если честно, ей самой было неловко вытягивать чужие тайны из человека, который явно хранил верность своему хозяину дольше, чем сама Есения его знала.

Она поблагодарила Веру Игнатьевну и вышла из библиотеки, но слова экономки не давали ей покоя весь остаток дня. «Спросите у него самого, если наберётесь смелости» — эта фраза крутилась в голове, пока она бродила по дому, не находя себе места, пока не решилась наконец разыскать Тимофея.

Она нашла его в кабинете, в дальнем крыле дома, куда прежде почти не заходила, — комнате, заставленной стеллажами с папками и старыми чертежами. Дверь была приоткрыта, и, заглянув внутрь, Есения увидела его склонившимся над столом, на котором были разложены пожелтевшие от времени архитектурные планы.

Она несколько секунд стояла в дверях, разглядывая его — то, как сосредоточенно он хмурился, изучая чертежи, то, как свет настольной лампы падал на видимую половину его лица, оставляя другую, скрытую маской, в тени. Что-то в этой картине показалось ей неожиданно уязвимым — будто в этот момент, наедине с собой, он позволял себе не держать привычную броню.

«Что вы изучаете?» — спросила она наконец, не решаясь войти без приглашения.

Тимофей поднял голову, и на секунду в его единственном видимом глазу мелькнуло удивление — будто он не ожидал, что кто-то найдёт его здесь. «Чертежи западного крыла, — ответил он, откладывая карандаш. — Того, что сгорело. Иногда я достаю их, пытаясь понять, что именно могло произойти в ту ночь, хотя изучил их уже, наверное, сотни раз».

Есения решилась войти и остановилась у края стола, разглядывая план дома с расположением комнат, отмеченным аккуратным, старомодным почерком архитектора.

«Вера Игнатьевна сказала, что вы изменились после пожара, — произнесла она напрямую, чувствуя, как сердце колотится от собственной дерзости. — Расскажите мне сами. Если мы правда собираемся искать правду вместе — как вы сами сказали, когда предлагали этот брак, — я не могу довольствоваться обрывками чужих рассказов и недомолвками».

Тимофей долго молчал, разглядывая её так внимательно, будто оценивал, насколько она готова услышать то, что он собирался сказать. Наконец он указал на кресло у стола. «Присядьте», — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталое смирение — будто он понимал, что рано или поздно этот разговор всё равно случится, и предпочитал, чтобы он произошёл на его условиях, а не по случайности.

Есения опустилась в кресло, сложив руки на коленях, и приготовилась слушать.

«Мне было семнадцать, — начал он, глядя не на неё, а куда-то в сторону окна, за которым сгущались сумерки. — В ту ночь в западном крыле начался пожар. Официальная версия — короткое замыкание в старой проводке. Я спал в соседней комнате и проснулся от запаха дыма и треска пламени за стеной. К тому моменту, как я понял, что происходит, коридор уже был отрезан огнём — я не успевал добежать до основной лестницы».

Он сделал паузу, и Есения заметила, как напряглись его пальцы, лежавшие на краю стола.

«Пришлось прыгать со второго этажа, — продолжил он тихо. — Единственный путь, который у меня оставался. Упал неудачно — ударился лицом о каменную ограду сада, ту самую, вдоль которой сейчас растут розы. Шрамы — от этого удара, не от самого огня, хотя многие почему-то думают иначе».

«Вы могли погибнуть», — прошептала Есения, чувствуя, как у неё сжимается горло от одной мысли об этом.

«Мог, — согласился он ровно. — Но не погиб. И, если верить официальной версии, мне просто не повезло — старый дом, старая проводка, несчастный случай, каких немало. Так говорили все, кто хотел, чтобы дело поскорее закрыли».

«А вы в это не верите», — не спросила, а констатировала Есения, уловив интонацию, с которой он произнёс слово «официальной».

Тимофей наконец повернулся к ней, и то, что она увидела в его взгляде, заставило её похолодеть — не страх, а холодная, застарелая ярость, годами загнанная внутрь и тщательно контролируемая. «Электрик, который проверял проводку в западном крыле за неделю до пожара, составил акт, что всё в полном порядке, — сказал он медленно, будто каждое слово стоило ему усилия. — Акт впоследствии пропал из архива компании — просто исчез, будто его никогда не существовало. А сам электрик уволился и уехал из города спустя месяц после случившегося, не оставив нового адреса, не отвечая на звонки. Человек, который годами добросовестно работал на семью, вдруг сорвался с места без объяснений, стоило дому сгореть».

Есения почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Вы думаете, это было подстроено. Что кто-то заплатил ему за молчание — или за то, чтобы он скрыл, что что-то было не так с проводкой».

«Я в этом уверен, — тихо сказал Тимофей, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая, выстраданная уверенность, что у Есении не осталось сомнений: он прокручивал эту мысль в голове тысячи раз за прошедшие годы. — Вопрос только в том, кто именно это сделал и почему архив с документами о проверке оказался пуст именно в тот год — тот самый год, когда, как вы теперь знаете, исчезла ваша мать».

Он замолчал, и в наступившей тишине Есения вдруг остро осознала, насколько плотно их истории переплелись, хотя ещё месяц назад она даже не подозревала о существовании этого человека. Она посмотрела на его лицо — половину, скрытую маской, и половину, открытую свету лампы, — и подумала, что впервые видит не наследника с репутацией отшельника и не расчётливого стратега, устроившего этот брак ради собственных целей, а человека, годами носившего в себе рану, которую никто не позволил ему исцелить.

«Спасибо, что рассказали, — тихо сказала она. — Я знаю, как тяжело даются такие разговоры».

Тимофей посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, будто удивляясь чему-то в её реакции. «Вы не спросили, почему я не снимаю маску даже дома, наедине с собой», — заметил он неожиданно.

Есения покачала головой. «Это не моё дело — пока вы сами не захотите рассказать».

Что-то в его лице смягчилось — едва заметно, но она это увидела. «Возможно, — сказал он тихо, — в этом доме давно не было человека, который умел бы не задавать вопросов раньше времени».