Есения Дмитриевна Волкова третий час сидела в запасниках аукционного дома «Гринёв и партнёры», склонившись над раскрытым футляром. Работа ей нравилась именно за это — за тишину, за возможность держать в руках чужое прошлое и по крупицам восстанавливать его подлинность.

Сегодняшний лот был необычным. Карманные часы из потемневшего серебра, а на внутренней стороне крышки — гравировка, полустёртая временем: переплетённые буквы «Р» и что-то похожее на волчью голову. Фамильный герб.

Есения провела пальцем по гравировке, и у неё вдруг перехватило дыхание. Точно такой же узор она видела однажды — на старой фотографии, которую мать хранила в шкатулке и никогда не объясняла, откуда та взялась.

«Где вы нашли эти часы?» — спросила она у куратора лота, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Куратор пожал плечами: «Частная продажа. Владелец пожелал остаться анонимным. Судя по документам, вещь принадлежала когда-то деловому партнёру семьи Ростоцких. Партнёр давно исчез с горизонта, а часы всплыли только сейчас».

Ростоцкие. Есения слышала это имя — одна из самых закрытых и влиятельных семей города, о которой ходили десятки слухов и ни одного подтверждённого факта.

Она решила, что во что бы то ни стало должна выяснить, откуда взялась эта вещь.

В день торгов зал был полон. Есения сидела в последнем ряду, стиснув в руке номерную табличку, купленную на сбережения, которых у неё и так было немного.

Лот вынесли под тихий гул голосов. Аукционист объявил стартовую цену, и торги начались.

Есения подняла табличку. В ту же секунду с противоположной стороны зала прозвучал спокойный, ровный голос: «Вдвое больше».

Она обернулась. У стены, в тени колонны, стоял мужчина в чёрной маске, закрывающей половину лица. Дорогой костюм сидел на нём безупречно, но именно маска приковывала все взгляды в зале.

Есения снова подняла табличку, набавив цену. Мужчина, не меняясь в лице — насколько это вообще было возможно разглядеть, — среагировал мгновенно, снова перебив её ставку.

Азарт пополам с отчаянием заставил её подниматься снова и снова, пока сумма не превысила всё, что она могла себе позволить. Голос её дрогнул, когда она в последний раз назвала цифру.

Молоток ударил. Лот ушёл к мужчине в маске.

Есения сжала кулаки, чувствуя, как к горлу подступает ком горькой досады. Она не могла позволить себе проиграть — не эту вещь.

После торгов она нашла его у выхода, не раздумывая о том, насколько нелепо выглядит её напор.

«Эти часы принадлежали кому-то из моей семьи», — сказала она прямо, глядя ему в глаза — точнее, в прорези маски.

Мужчина остановился. Несколько долгих секунд он молчал, будто оценивая её.

«Странное совпадение, — произнёс он наконец, — потому что герб на этих часах принадлежит моей семье».

Есения похолодела.

«Значит, — тихо сказала она, — кто-то из нас ошибается насчёт своего прошлого».

Тень улыбки скользнула по видимой части его губ. «Меня зовут Тимофей Аркадьевич Ростоцкий. И я бы очень хотел узнать, откуда вам известна эта гравировка».

Кристина Олеговна Волкова узнала о существовании часов случайно — подслушав разговор Есении с подругой по телефону — и уже через день сидела в кабинете Аркадия Матвеевича Ростоцкого, отца человека в маске, предлагая сделку, о которой сама Есения не подозревала.

«У меня есть информация о местонахождении дочери вашего бывшего партнёра, — произнесла Кристина, стараясь звучать уверенно. — Взамен я прошу рассмотреть меня как невесту для вашего сына».

Аркадий Матвеевич смерил её долгим взглядом. «Насколько мне известно, у моего партнёра была только одна дочь. И, судя по всему, вы знаете, где она находится, потому что она — ваша родственница».

Кристина не ожидала, что он так быстро всё поймёт, но отступать было поздно. «Она моя двоюродная сестра. Мы вырастили её. Она ничего не знает о своей матери».

«Замечательно, — сухо ответил Аркадий Матвеевич. — Значит, вы предлагаете мне продать родную кровь ради выгодного брака».

Кристина покраснела, но промолчала.

Разговор этот, впрочем, слышал не только Аркадий Матвеевич. За приоткрытой дверью стоял Тимофей — он давно взял в привычку появляться в кабинете отца незамеченным.

Когда Кристина ушла, он вошёл в комнату.

«Ты уже встречался с ней, — не спросил, а констатировал отец, разгадав по его лицу. — На аукционе».

«Я хочу, чтобы контракт заключили со мной, — сказал Тимофей. — Не с ней, — он кивнул в сторону двери, за которой скрылась Кристина, — а с Есенией. Официально это будет выглядеть как брак по договорённости семей. На деле я хочу, чтобы она оказалась под моей защитой, пока мы не выясним, что случилось с её матерью — и кто на самом деле стоит за тем давним пожаром».

Отец нахмурился: «Ты думаешь, это связано?»

«Часы, — коротко ответил Тимофей. — Партнёр, который бесследно исчез сразу после того, как сгорела западная резиденция. Совпадений слишком много».

Несколько дней спустя Есения получила официальное приглашение в дом Ростоцких — без объяснений, без предупреждения. Дверь ей открыла экономка и проводила прямо в кабинет, где её ждали Тимофей и его отец.

«Мы бы хотели предложить вам брак, — произнёс Аркадий Матвеевич без предисловий. — Взамен вы получите ответы на вопросы о вашей матери, которых, подозреваю, вам сильно не хватает».

Есения замерла. «Откуда вы знаете о моей матери?»

Тимофей заговорил первым, прежде чем отец успел ответить: «Потому что она когда-то была партнёром этой семьи. И потому что кто-то приложил немало усилий, чтобы это скрыть».

Есения переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вся её жизнь строилась на версии, что мать однажды просто сломалась и ушла. Теперь эта версия трещала по швам.

«Если я соглашусь, — медленно произнесла она, — что я получу?»

«Правду, — ответил Тимофей. — И защиту, пока мы её ищем».

Есения долго молчала, взвешивая каждое слово. Затем кивнула: «Хорошо. Я согласна».

Церемония была скромной — по настоянию Тимофея, никакой публичности, никаких лишних глаз. В узком зале собрались только самые близкие: Аркадий Матвеевич, немногочисленная прислуга и, к удивлению Есении, Олег Петрович и Наталья Викторовна, которых пригласили формальности ради.

Есения стояла у окна, разглаживая складки простого светлого платья, когда к ней подошёл Тимофей — уже в маске, скрывающей шрамы, о происхождении которых она пока ничего не знала.

«Вы можете передумать», — тихо сказал он, останавливаясь рядом.

Она покачала головой: «Я хочу знать правду о матери больше, чем боюсь неизвестности с вами».

Что-то дрогнуло в его взгляде — единственном, что было видно из-под маски. «Честный ответ. Ценю это».

Церемония прошла быстро и сдержанно. Когда пришло время обменяться кольцами, Есения заметила, как чуть подрагивают его пальцы — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: спокойствие Тимофея было не менее наигранным, чем её собственное.

После церемонии, во время скромного приёма, к ним подошёл Глеб Аркадьевич — сводный брат Тимофея, с бокалом в руке и кривой усмешкой на лице.

«Поздравляю, братец, — произнёс он, растягивая слова. — Никогда не думал, что доживу до дня, когда ты женишься. Особенно на девушке без гроша за душой».

Тимофей никак не отреагировал, будто не услышал ни слова. Это молчание, казалось, раздражало Глеба сильнее любого ответа.

«Кстати, — Глеб повернулся к Есении, понизив голос до фальшиво доверительного тона, — вы ведь знаете, что случилось с его лицом? Говорят, пожар в резиденции устроил кто-то из своих. Забавно, что до сих пор не нашли виновного, правда?»

Есения похолодела, но заставила себя посмотреть ему прямо в глаза: «Забавнее то, что вы так хорошо осведомлены о деталях расследования, которое официально считается незавершённым».

Улыбка сползла с лица Глеба.

Тимофей едва заметно повернул голову в её сторону — и Есения могла поклясться, что за маской промелькнуло что-то похожее на уважение.

«Ты всегда была остра на язык, — процедил Глеб, — только смотри, чтобы это не стоило тебе слишком дорого».

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив в воздухе неприятный осадок.

Тимофей проводил его взглядом, затем тихо произнёс, обращаясь скорее к себе, чем к Есении: «Он знает больше, чем должен».

«О пожаре?» — спросила она.

«О многом», — коротко ответил он.

Есения посмотрела на его профиль, наполовину скрытый маской, и впервые подумала, что этот брак, каким бы вынужденным он ни был, свёл её не просто с чужим человеком — а с кем-то, чьи раны, видимые и невидимые, странным образом перекликались с её собственными.

«Тогда нам придётся выяснить, что именно, — сказала она. — Вместе».

Тимофей повернулся к ней, и в его единственном открытом глазу впервые за весь вечер мелькнуло что-то похожее на облегчение.