Зеркало в моей комнате было старше меня самой, и трещина в нижнем углу стекла делила моё отражение на две неровные половины. Одна половина смотрела спокойно. Другая — испуганно. Я не знала, какой из них я стану через час.

Кружево платья кололо кожу на плечах. Мать выбирала его сама, ещё три года назад, когда договор был подписан и все считали, что моя судьба решена окончательно. Никто тогда не спросил, хочу ли я носить чужой выбор всю жизнь.

В дверь постучали дважды — так стучал только отец.

— Аглая. — Аркадий Воронцов вошёл, не дожидаясь ответа, и по его лицу я сразу поняла: что-то случилось. Он держал сложенный вчетверо лист бумаги так, будто тот жёг ему пальцы. — Это принёс слуга Громовых. Сказал, что послание предназначено тебе, но по ошибке доставили сначала мне.

Я развернула письмо у самого окна, чтобы свет падал на строки. Почерк был неровный, торопливый — писавший явно спешил, боялся, что его остановят.

«Аглая, если ты читаешь это до церемонии — беги. Меня используют, чтобы держать Тимофея на коротком поводке, а тебя — чтобы держать в узде весь род Воронцовых. Я не приду к алтарю не потому, что труслив, а потому что отказываюсь быть чужой марионеткой ещё один день. Прости меня. Ростислав».

Я перечитала письмо дважды. Не для того, чтобы убедиться в прочитанном, — а чтобы дать себе время не задрожать.

— Он не придёт, — сказала я ровно.

Отец побледнел так, что стал похож на собственную тень.

— Мы должны немедленно сообщить Вдовствующей Луне о переносе церемонии...

— Нет. — Я отложила письмо на туалетный столик, аккуратно, как будто это была не бомба, а обычное приглашение. — Я пойду к алтарю. Именно сегодня. Именно сейчас.

Он не понял. Да и как ему было понять — за двадцать три года он ни разу не видел, чтобы я шла против течения.

Большой зал клана Громовых встретил меня запахом древесного дыма и застывшей власти. Чёрный камень стен впитал столетия чужих клятв, и мне казалось, что сами эти стены знают наперёд, чем закончится сегодняшний день.

Я шла одна по проходу между скамьями, и шёпот стелился за мной, как дым за пожаром.

Изольда Громова сидела в первом ряду, прямая, как клинок. Её глаза, тёмные и внимательные, изучали меня с той же холодной точностью, с какой изучают документ перед тем, как поставить подпись.

Я остановилась не у алтаря — у её кресла.

— Вдовствующая Луна, — произнесла я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала от себя самой. — Прежде чем начнётся церемония, я прошу зачитать вслух седьмую главу Лунного Устава — раздел о полномочиях представителя, вступающего в союз от имени рода.

По рядам прокатился ропот. Изольда чуть прищурилась — не от гнева, а от любопытства, которое она поспешила спрятать.

— Церемония начнётся, когда прибудет жених, — сказала она.

— Жених не прибудет. — Я вынула письмо и протянула его вперёд, не приближаясь ни на шаг. — Ростислав Беляев отказался от церемонии по собственной воле, о чём известил меня запиской, ошибочно доставленной в мой дом. Согласно седьмой главе Устава, отсутствие подтверждённого представителя на церемонии в момент оглашения клятвы аннулирует не союз, а лишь конкретного представителя рода. Союз между родом Воронцовых и родом Громовых остаётся в силе.

Зал взорвался гулом голосов. Кто-то за моей спиной выругался вслух, кто-то ахнул. Изольда медленно поднялась, и от одного этого движения гул стих сам собой.

— Ты хорошо выучила закон, девочка, — сказала она тихо, так, что услышать могла только я. — Слишком хорошо для той, кого готовили лишь к свадьбе.

— Меня готовили выживать, — ответила я так же тихо. — Закон — единственное оружие, которое мне разрешили держать в руках.

Она долго смотрела на меня. Потом повернулась к залу, и голос её снова стал голосом правительницы, а не собеседницы.

— Устав соблюдён. Союз остаётся в силе. — Она сделала паузу, и в этой паузе я почувствовала, как меняется расстановка сил в комнате. — Но раз представитель отсутствует, право выбрать нового претендента переходит не к роду Громовых, а к невесте. Таково правило родовых договоров при бегстве жениха.

Я не ожидала этого поворота. Судя по лицам вокруг — не ожидал никто.

— У невесты есть три дня, — продолжила Изольда, — чтобы через испытание Устава доказать право претендовать на любого неженатого мужчину рода, независимо от его положения. Не пожелай — и род Воронцовых будет вычеркнут из числа союзников Громовых навсегда.

Три дня. Испытание. И право требовать любого — не только тех, кого мне назначат.

Первый раз за весь день я позволила себе едва заметную улыбку.

Той же ночью я не спала. Библиотека клана Громовых была открыта для гостей рода до полуночи, и я использовала это время до последней минуты.

Свитки об испытании Устава были древними, язык — тяжёлым, полным устаревших оборотов. Я третий час искала точную формулировку условий испытания, когда услышала за спиной шаги — тихие для человека, но недостаточно тихие для того, кто вырос среди волков.

— Раздел двенадцатый, — произнёс низкий голос за моей спиной. — Не десятый, который ты листаешь третий раз подряд.

Я обернулась. Ратмир Громов стоял в дверях библиотеки, скрестив руки на груди, и в его тёмных глазах не было ни капли той снисходительности, к которой я привыкла в этом зале.

— Ты знаешь Устав наизусть? — спросила я, не скрывая удивления.

— Я его хранитель уже десять лет. — Он подошёл ближе, взял с полки другой свиток, не спрашивая разрешения, и положил передо мной. — Испытание состоит из трёх частей: знание закона, испытание стаей и поединок. Большинство невест проваливаются на втором пункте.

— Почему?

— Потому что стая чувствует страх быстрее, чем видит его на лице. — Он посмотрел на меня внимательно, будто оценивал не мою красоту, а мою выдержку. — А ты не выглядишь испуганной.

— Я устала бояться раньше, чем это стало полезным качеством.

Что-то дрогнуло в его лице — едва заметно, будто тень улыбки, которую он тут же подавил.

— Зачем ты помогаешь мне? — спросила я прямо. — Ты ведь тоже неженатый мужчина рода. Формально я могу назвать твоё имя в конце этих трёх дней.

— Знаю. — Он не отвёл взгляда. — Именно поэтому я здесь. Хочу видеть, действительно ли ты этого достойна, прежде чем кто-либо — включая тебя саму — примет решение.

Он ушёл так же бесшумно, как появился, оставив меня наедине с раскрытым свитком и странным, тяжёлым узлом в груди, который я не спешила называть по имени.

Утром весть о моём испытании разлетелась по всему поместью. Первой ко мне явилась Аделина Громова — не с поздравлениями.

— Ты правда думаешь, что закон защитит тебя от нас? — прошипела она, преградив мне дорогу в коридоре. — Мой сын не станет ходить под руку с отвергнутой невестой чужого труса.

— Я никого пока не выбрала, — ответила я спокойно. — А Тимофей, насколько я знаю, тоже не рвётся быть выбранным.

При этих словах в конце коридора показался сам Тимофей — высокий, широкоплечий, с вечно напряжённым лицом человека, который держит внутри себя больше, чем показывает снаружи. Он остановился, услышав наш разговор, и на мгновение наши взгляды встретились не как у врагов — как у двух людей, которых втянули в чужую игру против их воли.

— Мама, — сказал он тихо. — Оставь её.

Аделина фыркнула и, бросив на меня последний уничтожающий взгляд, ушла. Тимофей остался.

— Ты действительно готова пройти через это испытание? — спросил он без злобы, впервые за всё время нашего знакомства.

— А у тебя есть выбор лучше?

Он невесело усмехнулся.

— Выбора здесь ни у кого нет. Есть только то, как мы с ним справляемся.

Впервые за долгое время кто-то из рода Громовых говорил со мной не как с добычей и не как с угрозой — а как с равной по несчастью.

Испытание началось на закате. Совет старейшин собрался в Большом зале, и Изольда объявила первый этап: устный разбор спорного положения Устава перед лицом всего клана. Мне предстояло разрешить искусственно созданный спор о праве наследования между двумя вымышленными линиями рода — задача, которую, как позже призналась Изольда, ни одна невеста за последние полвека не решала верно с первой попытки.

Я решила её за одиннадцать минут, сославшись на прецедент трёхвековой давности, о котором, судя по лицам старейшин, помнили немногие.

Ратмир, сидевший в тени колонны, единственный из всего зала не выглядел удивлённым. Он смотрел на меня так, будто давно знал, что я справлюсь, — и это почему-то тревожило меня больше, чем весь холодный расчёт Изольды.

Музыка в клубе била по вискам сильнее, чем обычно, но я списала это на усталость — смена в редакции затянулась, а Снежана категорически отказывалась отпускать меня домой раньше полуночи.

— Есения, ну ещё один коктейль, — заныла она, повиснув у меня на руке. — Богдан обещал познакомить тебя со своим кузеном, а ты опять пытаешься сбежать.

— Я не пытаюсь сбежать, я пытаюсь выспаться перед понедельником, — ответила я, но всё же позволила усадить себя обратно за столик.

Егор — тот самый кузен, о котором говорила Снежана, — оказался вежливым, слегка неуклюжим парнем, который явно чувствовал себя не в своей тарелке в шумном зале. Он пододвинул ко мне бокал с чем-то ярко-зелёным.

— Это безалкогольное, — уточнил он, заметив мой настороженный взгляд. — Мята, лайм, содовая. Я сам заказывал, могу поменяться бокалами, если не веришь.

Я улыбнулась и сделала глоток. Вкус действительно был мягким, освежающим — ничего похожего на спирт.

Сестра позвонила спустя полчаса, взволнованная настолько, что я едва понимала половину слов.

— Виолетта, помедленнее, — засмеялась я, отходя к окну, подальше от музыки. — Что случилось?

— Он был такой... такой внимательный, Есения! Весь вечер смотрел только на меня, ни разу не отвлёкся на телефон. Я, кажется, влюбилась.

— Только не спеши, ладно? — я старалась звучать по-сестрински строго, хотя в груди потеплело от её радости. — Родители дома?

— Нет, у них опять какой-то приём. — В голосе Виолетты мелькнула тень обиды, которую она тут же спрятала. — А ты домой скоро?

— Скоро, — пообещала я, хотя уже чувствовала, как веки наливаются свинцовой тяжестью, будто я не спала несколько суток подряд.

Вернувшись за столик, я обнаружила, что голова кружится куда сильнее, чем должна была после одного безалкогольного коктейля. Свет ламп расплывался в цветные пятна, звуки музыки доносились будто сквозь толщу воды.

— Снежана, — позвала я, пытаясь ухватить подругу за рукав. — Мне нехорошо. Отведи меня на воздух.

Но вместо свежего воздуха я почему-то оказалась в тёмном узком коридоре, а потом — на лестнице, ведущей наверх, туда, где, по слухам, располагались приватные комнаты для особых гостей клуба.

— Ещё немного, — прошептал кто-то рядом, и голос был незнакомым, мужским, вовсе не Снежаны и не Егора. — Тебе просто нужно отдохнуть, Есения.

Я хотела возразить, оттолкнуть чужую руку, но тело не слушалось — конечности стали чужими, тяжёлыми, будто принадлежали не мне.

Последнее, что я помню отчётливо, — мягкость шёлковых простыней под пальцами и тёплый свет, разлившийся по незнакомой комнате. А потом — дверь, распахнувшаяся впереди, и силуэт мужчины на пороге. Высокого, широкоплечего, с лицом, которое даже сквозь пелену дурноты показалось мне странно, пугающе спокойным.

— Кто вы? — прошептала я, из последних сил цепляясь за ускользающее сознание.

— Всеволод, — ответил он ровно, без единой эмоции в голосе, будто произносил не имя, а диагноз. — И, боюсь, твой вечер только начинается, Есения.

Тьма сомкнулась над моим сознанием прежде, чем я успела закричать.